Тут выступил вперёд наш мечтатель, веснушчатый Рыжик, Лёня Тютькин.

— А давайте-ка моего бульдога воздушным шпионом сделаем, в театре покажем.

— Нельзя, — задумчиво ответил Миша, — во-первых, воздушный шпион — шпион-лётчик. А твой бульдог летать не умеет; во-вторых, бульдог уже и судья на футболе и в пожарной команде занят.

— Всегда ты ничего не понимаешь, — обиделся Лёня и вопросительно посмотрел на меня. — Может, орла достать можно?

— Орёл не подойдёт, — ответил Миша Агафьин. — Хоть и хищник, но о нём говорить так нельзя. Вспомни: «Орлёнок, орлёнок…» — запел он и добавил: — Орёл — свобода, сила. А шпион… свинья, и только!

— Правильно, Миша. Вот если бы у нас была свинья, тогда бы обязательно мы сделали сценку про шпиона.

С пылом и жаром вели свою первую репетицию самые, пожалуй, молодые дрессировщики. Так мало было животных в их работе, такие были эти животные будничные, но любовь и вдохновенье вдруг превращали кошку в диковинку, а морскую свинку — в небылицу, которая есть на самом деле. Мы с Иваном Григорьевичем улыбались, глядя на них, и каждый из нас думал, конечно, о своём. Я ведь тоже когда-то верхом на палочке лихо гналась за фашистом, обиженно чувствуя себя рядовым, потому что командиром конного батальона был девятилетний мальчишка. Детство для меня — оно уже становилось дорогим воспоминанием, для них было сейчас жизнью. Будто отвечая на мои мысли, Иван Григорьевич сказал, покачав головой:

— Ведь и мне — не смейтесь, не всегда был стариком — доводилось играть в красных и белых. Теперь не то! Знают, пострелята, такое, что нам сниться-то не могло. Они вон о космических кораблях говорят так, будто всегда на них, как на троллейбусе, ездили…

Спустя два дня у лифта, в маленькой комнатке, появился ещё один артист.

И рукой Ивана Григорьевича было выведено объявление: «Посторонним вход воспрещён». Внизу красовалась табличка: «Подсобное помещение театра зверей нашего двора».